Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

164 комментария Отзывы

  1. Евгения Бильченко пишет:

    БЖ. «ПРИДУРКИ» как образ жизни

    Девятый сезон КХАТа закончился трагикомедией «Придурки» — моим любимым спектаклем, который я смотрю уже третий раз и всё никак не нагляжусь. Я вчера говорила об этом в интервью и на автопати, но повторюсь: хирургу трудно оперировать своих. Я вижу в этой постановке свою судьбу, она — моё беспощадное зеркало, потому что пьеса — о судьбе творческих людей, где о театре говорит театр.

    Один мой друг сказал, что не может ходить в театр, потому что слишком хорошо знает жизнь закулисья. В спектакле «Придурки» изнанка является центральным планом, зритель видит зрителя на заднике сцены, авансцена становится выворотом, как в кинофильмах Линча, где каждый глядит в собственную бездну, на обратную сторону луны, раздирая покрывало мнимого дневного благополучия. В отличие от моего друга, у меня всё наоборот: изнаночное знание священного и непристойного в жизни людей искусства только усиливает морально-эстетический эффект.

    Второй мой любимый режиссер — Никита Михалков — в своё время поставил по чеховским мотивам «Неоконченную пьесу для механического пианино» с той же диалектикой состояний. Сначала — мнимое благополучие, мелкие веселые пререкания, томительная скука, комичное. Потом завеса майи начинает раздираться по бытовым швам, и на сцену (в кадр) врывается раздражение. Неудовлетворенность растёт, скрытые страсти расшиваются, все боли и обиды героев, тщательно скрываемые вначале, обнажаются. И перед нами открывается трагическая бездна: «Добро пожаловать в пустыню Реального».

    Чем мне не нравятся современные постмодерные режиссеры. Они на этом этапе останавливаются. Тезис и антитезис есть, зритель смеется, потом напрягается и сердится. Синтеза не наступает: зритель не плачет, но боится. По этой причине ряд последних чернушных фильмов о несчастной жизни в России вроде «Кроткой», на мой взгляд, жертвуют искусством ради политики. В искусстве мне интересен катарсис, очищение и выход на свет, или, как сказал мой третий любимый режиссер Виктор Кошель, зритель должен плакать и смеяться в рамках одного спектакля. Катарсис наступает, когда за тезисом и антитезисом следует синтез: за сорванной линчевской маской оказывается другая маска, которую тоже нужно сорвать, вернувшись к началу.

    «Придурки», или «сукины дети», или вся эта «богема», как я писала в юности, «гнездилище глупости и бахвальства», — эти юродивые, эгоисты и клоуны — на первый взгляд страдают от того, что их не покупает общество потребления. Они никому не известны, не модны, не нужны. Они бы и не прочь пропиарить себя в медиа, да вот не зовут. Они каждое утро просыпаются с тягостным предчувствием театральной рутины, влачат рабочие будни и усыпают в чувством утраченных надежд.

    «Вот вы все такие, — скажет обычный, нетворческий человек. — Не покупается только тот, кто не продаётся». Я бы перевернула этот мем на сто восемьдесят градусов: «Не продается только тот, кто не покупается». Если в человеке есть изначальное чувство духовной миссии, он не будет удачлив в социуме торговцев. Потому что, если нашим «придуркам» даже предложили бы умопомрачительные гранты в ответ на смену репертуара, они бы их не взяли. Ибо спонсорство, рождаясь как средство, становится всегда целью и вытесняет искусство. Недаром в пьесе есть эпизод, когда молодой актер наивно готов работать на медийщика, пытаясь при этом спросить согласия своего старого режиссера. «А зачем нам твой режиссер?!» — восклицает «папик», показывая этим плату за славу. Именно поэтому в конце спектакля, когда наступает клиническая смерть главного нероя и актеры выходят в белом под строки восхитительно прочитанных Катариной Цветаевой и Ахмадулиной, — все становится на свои места. Не забываем, что актеры играют себя. Мы возвращаемся всё к тому же свету театральной рампы, но теперь это уже — потусторонний символ. Синтез состоялся, круг замкнулся, зрители ждут.

    Отдельно — о роли Валерия Рождественского. Его игра вчера, его образ и самоотдача, вполне сопоставимы с игрой Леонова в «Старшем сыне». Та же пронзительная неловкая сила духа супротив гламура мира сего. «Нельзя останавливаться», — тихо сказал он мне после спектакля, и это было как будто продолжением пьесы: «Вас же дети ждут. Они так смеялись!..»

    Когда я просыпаюсь утром, под кофе и сигареты, с разбитой головой, с полным осознанием, что мечты не сбылись и жизнь кончена, я вспоминаю героев Кати, Валеры, Влада, Тани, всех их, всех нас, и, сцепив зубы, говорю себе: «Они ждут. Они смеются и плачут». Встаю и двигаюсь.

    Не судите придурков строго, люди рассудка. Придурки не умеют жить по вашим законам. Они всегда предпочитают мечту выгоде. Ничего не сделаешь.

    #рецензииотБЖ

  2. Евгения Бильченко пишет:

    18.05.2019

    БЖ. Театр как соборное общество, или Первая личная рецензия на КХАТ

    Я всегда пишу рецензии в своем культурологическом стиле на любимый театр КХАТ, пропуская спектакль сквозь призму или какой-то философской парадигмы, или другого литературного произведения, заставляя тексты тереться смыслами, толкаться друг о дружку и вступать в неожиданные соотношения. Я помню спектакль «Придурки» сквозь призму Лакана или спектакль «Чайка» сквозь призму Толстого, но сегодня будет необычная рецензия. В том плане, что я не буду повторять свои позиции по «Звезде Б», их уже поглотила лента фейсбука, я ничего не храню из написанного. Одна надежда, что Виктор Кошель где-то сие припас.

    Сегодня я хочу говорить конкретно об актёрах и их взаимоотношениях. Как их увидела я глазами пришлого человека, роль которого мне, честно говоря, — странна. Ибо, когда ты сам постоянно находишься в позиции творца, сочиняя стихи, выступая с декламациями, создавая научные статьи, читая лекции за кафедрой, ты боишься критиков и подсознательно жаждешь их внимания. А тут ты сам — ого, критик, интерпретатор чужого, чудного, Иного. Я позволю себе немного откровенности как творец.

    В последнее время люди — ученики и оппоненты — выжали из меня всю энергию, какая только была. «Конец сезона». Так говорят актеры. Мой конец сезона — это помочь всем и сразу. Сразу говорю, что, когда ты крошишь интеллект на части между сотнями людей, отдачи мгновенной, как на сцене, — нет, и твой запас ничем, кроме водки под вечер, пополнить невозможно. Ты истощаешься. Но в любом случае ученики — это высшая радость педагога (если, конечно, он — не училка-сушилка в духе мадемуазель Куку).

    Я бы с радостью была пустой, как дао, на умиротворенной пустоте еще можно выехать, если бы меня так не пожирали оппоненты. Отошлюсь к обществу вне театра. Американизация гуманитаристики здесь крепчает не без помощи 75 процентов населения, которым хочется просто потреблять или просто мира (а чего больше, они затрудняются сказать, мои бедные, бедные, родные люди), диктат денег принял полновесные масштабы и воплощается в образование с воистину брежневской хваткой. Эдакий советский буржуазный стиль, уникальный трагикомичный монстр Украины двадцать первого века. И, если ты окунаешься в сопротивление, из тебя делают невежду, дилетанта, клоуна и маргинала, унижая тебя публично. Конечно, как тут не вспомнить любимого русского киевского философа Василия Зеньковского, которого я не трогала со времен кандидатской?

    Соборное общество. Дружба в Боге. Не диалог своих с недосвоими против общего Чужого, а преодоление отчуждения в себе самом. Это, когда все — через одного и один — через всех и вся. Когда все личные амбиции вывернуты наружу с детской непосредственностью, благодаря чему они тут же преодолеваются силой чести и красотой таланта во имя служения общему.

    Катарина Синчилло — очень крутой худрук. Она открылась мне с другой стороны: не только как актриса, сочетание нежности и порывистости, но как платоновский философ на троне. Как-то она умеет не по — менеджеровски, а по-женски всех сочетать, соединять, переплетать, согласовывать без подавления каждого с полным обоснованием его права спорить. При этом она не теряет какой-то духовной традиционной патриархальной силы, и это здорово, потому что любая анархия у нас (для меня уже — у «них»), демократов, заканчивается взаимным пожиранием друг-друга на костях снобизма, классовой ненависти и двойных стандартов. Я слишком устала за это время от тусовок поэтов и тусовок ученых, где личная зависть и личная ненависть чудесно укладываются в либерально-фашистские тренды людей «с хорошими лицами».

    А у актеров лица — ой, нехорошие. Они неправильные, задорные и душевные. Вот как у этой отдыхающей посреди партера девчонки, актрисы Тани Бучацкой, с повадками рэпера, которая блестяще сыграла Замфиреску. Когда я смотрю на Бучацкую, как она несет образ, я вижу всех своих студентов, несущих лукавое хамство маленького человека в пику буржуазной лицемерности системы, прикрытой кучей ненужных умных слов. Несколько слов отдельно я хочу сказать про роль Куку. Всем было ясно, что подсознательно Алену Кожухарову и Таню Лозину в ее роли сравнивали. Я начала говорить об этом на автопати и увидела по лицам женщин, что попала в точку.

    Что скрывается за сушеной истеричкой Михаила Себастиана? Ведь мы же видим только цербера-сшивку, с загнанными вовнутрь эмоциями и глазами гениальной Светланы Крючковой, которые все выдают в одноименном фильме. Если ее расшить, мы получаем глубочайшую женскую трагедию на грани булгаковской вселенской нежности Маргариты и гоголевской местечковой солохиной сексуальности. Куку — богиня, которая вполне может оседлать поросенка. Но вынуждена носить очки, плащ и всё это, командное, гротескное, потешное. Мне кажется, Татьяна Лозина больше передала именно этот, трагический и духовный подтекст сшивки, скрытую драму Куку как человека, а Аленушка — чувственное одиночество, скрытую драму Куку как женщины. Как булгаковское и гоголевское, они вдвоем составляют одну Куку.

    В нынешнем веке Куку была бы квир-феминисткой и носила бы транспаранты «За свободу бегемотов!». Я думала об этой проекции и еще о том, что Мона — гениальная, душевная, слабая, романтичная, распущенная кокетка Мона — это Куку. Как лента Мебиуса. Как блондинка, за которой скрывается брюнетка у Линча. Как помада барышни, за которой — кровь, родовая мука женщины. Катя Синчилло передала эту двойственность, балансируя на грани высокого и низкого, умного и наивного, божественного и мещанского, очень хорошо.

    Виктор Кошевенко. Я не сказала в той рецензии ни слова о его игре. И, слава Богу, что он забыл мой ранний поэтический текст — текст слаб до безобразия, я себя стесняюсь в нем. Григ. После Михаила Козакова. Григ, с которым каждой женщине хотелось бы уехать, сломаться, стать ничем, оставив чудо всего. Чудо полной и неловкой чистоты героя Виктора Кошеля (Марин Мирою) и полноту чудесной неловкости чистейшего его друга Удри в органичной презентации Валерия Рождественского. После всех них — Кошевенко справляться с персонажем, как себя ломать. Персонаж — предсказуемо плох. Это бес. Это искуситель. Это абсолютный циник. И вот он его играет так, что Грига становится жаль. Он выворачивает изнанку своего героя, который... любит. Умеет любить. Любит ее больше, чем она — свою роскошную жизнь. Но, будучи согнутым этим обществом, он боится показать слабость своей любви. Итак. Если за каждой Моной скрывается Куку, то за каждым Григом — Марин Мирою? Возможно, потому этот двойной нарратив в пьесе передан танцем-соитием между провинциальной училкой и столичным франтом: они оба — гротески главных героев, они оба — пародии на них, их проекции и продолжения, их скрытый смысл и одновременно носители скрытого смысла своих антиподов. Двойной нарратив сработал.

    Наверное, я бы его не заметила, если бы не удачное сокращение пьесы. Не в ущерб смыслов: смыслы не исчезли и не выпали, они уплотнились и ускорились, подчинившись динамике действия. Здесь режиссерские находки Кошеля и Катарины по гармонии действия внешнего и внутренней подачи смыслового ряда следует отметить отдельно.

    Ну, и что потом? Было много любви и шампанского после второй премьеры. Такой соборной и нежно жалующейся, всеохватной и дурашливой любви, что, проснувшись поутру с разбитой головой, мне хотелось написать коллегам — именитым и послушным литераторам, крутым ученым и типа оппозиционным политикам: «Любимые, все, что я видела от вас в последнее время, это — нерешительность, трусость, зависть или откровенные насмешки над тем, как я не умею подчиняться — власти, капиталу, брендам, карьере, дипломам, грантам, конкурсам, — всему, что вы так цените. Так заберите вы все это себе, Христа ради, и меняйте флажки в карманах, я не заберу этого у вас, ибо не ценю, и страха у меня давно нет. Просто оставьте меня в покое — с детьми, с актерами, с людьми из народа, любовь которых — неподкупная есть, как Собор Святой Софии, как Царствие Небесное, как городок в степи, как Большая Медведица». Ну, вот, сказала. Всем соборности в души. Всем Воскресенья завтрашнего после субботы.

  3. Татьяна пишет:

    Спасибо огромное! Браво! Актеры завораживает и погружают в разноплановую атмосферу. Италия... Россия... Украина... Как удивительно всё сочетается. Реальность и фантазия. У меня восторг! "Ночь с графом Калиостро "